Шурик присел на скамейку в парке. Солнце грело спину, а он ловил взгляды прохожих. Каждому, кто замедлял шаг, он начинал рассказывать. Историю свою — ту самую, про любовь.
— Встретил её в институте, — говорил он, и глаза его светлели. — Нина. Студентка, комсомолка. А какая красавица! Волосы тёмные, до плеч. Улыбка — будто солнце из-за туч.
Он не просто перечислял факты. Шурик рисовал картины словами. Как они впервые разговорились в библиотеке у стеллажа с технической литературой. Как Нина спорила о квантовой физике, жестикулируя тонкими пальцами. Как падали вместе на катке зимой, смеясь до слёз.
— Она пела в хоре, — вспоминал он. — Голос — чистый, высокий. На смотрах самодеятельности зал замирал. А ещё она могла зажечь аудиторию на комсомольском собрании. Говорила о будущем так, что всем хотелось сразу бежать и строить это самое будущее.
Прохожие слушали по-разному. Кто-то улыбался, кто-то торопливо кивал и шёл дальше. Но Шурик не обращал внимания. Он был снова там, в тех годах.
— Мы гуляли по ночной Москве, — продолжал он, глядя куда-то поверх голов. — Мечтали. Она хотела конструировать новые двигатели. Я — писать о науке. Казалось, всё впереди. Вся жизнь.
Потом его голос становился тише. История подходила к тому, что известно лишь ему. К расставанию, к письмам, которые перестали приходить. К тихой пустоте после.
— Но такая любовь, — выдыхал он, — она не проходит. Она просто становится частью тебя. Как шрам или как самая светлая песня в памяти.
Он замолкал, давая собеседнику передохнуть. Птицы щебетали в ветвях. История была не просто о девушке. Она была о целой эпохе — молодой, звонкой, полной веры. О том, как человек может навсегда остаться в сердце другого, став его личной легендой.
Шурик снова ждал нового слушателя. Чтобы вновь оживить в словах ту самую Нину. Студентку, комсомолку, просто красавицу. Свою любовь, которая, казалось, длилась целую жизнь, а на самом деле — лишь несколько стремительных студенческих лет. Но их хватило, чтобы оставить след навсегда.
