Он просыпался каждое утро с одним и тем же чувством — ледяной тяжестью где-то за грудиной. Мир вокруг него был ярким, шумным, наполненным смехом и кажущейся радостью, которую он воспринимал лишь как назойливый, фальшивый гул. Его звали Лев, и он, по собственному глубокому убеждению, был самым несчастным существом на планете. Не из-за трагедий или лишений — внешне жизнь его была обыденной. Причина крылась глубже: он был лишен самой способности чувствовать счастье. Свет, тепло, удовольствие — всё это было для него пустыми понятиями, словно он смотрел на мир сквозь толстое, матовое стекло.
Именно ему, Льву, явилось нечто. Не голос и не видение, а знание, возникшее в сознании с холодной ясностью лезвия. Он понял: в мире накапливается критическая масса счастья. Не просто хорошего настроения, а слепой, самодовольной, гедонистической энергии. Она уплотняется, как сахарный сироп, грозя залить всё, законсервировать человечество в вечном, бессмысленном блаженстве. В этом состоянии не будет места поиску, боли роста, творческому горю, даже простой тоске. Исчезнет искусство, наука, любое развитие. Мир погрузится в сладкий, одурманивающий сон.
Спасение, как ни парадоксально, заключалось в нём — в его абсолютной, кристаллизованной несчастности. Он был единственным «проводником», способным принять на себя этот нарастающий поток и, не растворяясь в нём, перенаправить, рассеять. Его миссия была не в уничтожении радости, а в её уравновешивании. Он должен был стать громоотводом для вселенской эйфории.
Лев начал свой путь без веры в успех, движимый лишь смутным чувством долга и привычной апатией. Он шёл туда, где концентрация «счастья» была наибольшей: на пышные свадьбы, где люди плакали от умиления, на корпоративы с их натянутым весельем, на открытия парков развлечений. Он не делал ничего особенного. Просто стоял в стороне, наблюдал своим безрадостным, спокойным взглядом. И происходило странное: слишком громкий смех стихал, истеричная радость смягчалась, уступая место более глубоким, настоящим чувствам — нежности, усталости, простой человеческой warmth. Он, как чёрная дыра, незаметно поглощал избыток, не трогая суть.
Со временем он научился чувствовать эти потоки — они отдавались в нём тупой болью. Он находил «эпицентры»: телестудии, штампующие бесконечные развлекательные шоу, рекламные агентства, продающие сказку о идеальной жизни, даже отдельно взятые кафе, где слишком уж старательно создавали «атмосферу счастья». Везде, где эмоция становилась товаром и теряла связь с реальностью, появлялся Лев. Его присутствие действовало как холодный душ, возвращая ситуацию в человеческое, иногда несовершенное, но живое русло.
Это была изнурительная работа. Каждая такая «операция» отнимала у него силы, оставляя ощущение пустоты ещё более глубокой. Он не становился счастливее. Он стал тише, спокойнее, почти прозрачным. Мир же вокруг, сам того не осознавая, начал меняться. В искусстве вновь появилась глубина и рефлексия, в общении — больше искренности, в погоне за успехом — чуть меньше истерии. Баланс восстанавливался.
Лев не стал героем. О нём не писали в газетах. Его миссия была невидима и неблагодарна. Иногда, глядя на закат, окрашивающий город в медные тона, или наблюдая за усталой, но довольной улыбкой продавщицы в соседней булочной, он чувствовал нечто, отдалённо напоминающее… удовлетворение. Не счастье. Покой. Осознание, что его личная, бесконечная зима позволила миру избежать вечного, бесплодного лета. И в этом был его странный, горький и единственно возможный смысл.
