В первые годы двадцатого столетия Роберт Грейниер, человек, чьи руки привыкли к тяжелому труду, надолго покидал свой дом. Его жизнь была разделена между двумя суровыми ремеслами: валкой леса и работой на железной дороге. Месяцы напролет он проводил вдали от семьи, в бескрайних лесах и на бесконечных полотнах будущих путей.
Его дни были наполнены монотонным гулом топоров и скрежетом металла. Он валил вековые сосны, чей треск, похожий на вздох, разрывал тишину чащи. Потом приходила очередь укладывать пропитанные креозотом шпалы, тяжелые и шершавые, на только что отсыпанную балластом насыпь. Он помогал возводить мосты через холодные, стремительные реки, чувствуя, как под ногами дрожит и поет на ветру временная конструкция из бревен и стали.
Постепенно Роберт начал замечать больше, чем просто объем выполненной работы. Он видел, как меняется сама земля вокруг. Где раньше стоял непроходимый лес, теперь зияли вырубки, а на их месте ложились прямые, как стрела, стальные рельсы. Страна, медленная и лесистая, будто натягивалась этими стальными нитями, становясь другой — связанной, но и израненной.
Самым горьким открытием для него стала цена этих перемен. Он работал плечом к плечу с такими же, как он, измученными людьми. Они приезжали из разных уголков страны и из-за ее пределов, говоря на ломаном языке, но одинаково понимая язык усталости и боли. Он видел, как от непосильной ноши сгибаются спины, как кашель от сырой пыли разрывает грудь, как случайная оплошность на высоте или под смещающейся балкой в одно мгновение обрывает жизнь. Эти изменения ковались не машинами, а человеческими руками, потом, а иногда и кровью. Роберт осознавал, что он — не просто работник. Он свидетель. Свидетель тихого, ежедневного подвига и такой же тихой, будничной трагедии, на которых и строился новый, стремительный век.
